На какие наживки клюет сазан

Рыбак ⁠ ⁠

Электромонтёр Заволжского завода Пугачёв, зевая и ёжась от утренней свежести, привычно впрыгнул в подтекающий ялик и погрёб на середину реки – в самую гущу тумана. Там он открыл консервную банку скумбрии, глотнул тепла из фляги и стал ждать. А удочки даже не расчехлял.

Через полчаса на дно ялика бухнулся здоровенный судак. А за ним на борт влезла Сухомлинская – мадам ослепительной женской красоты, плавно переходящей в длинный рыбий хвост.

— Ну не бухти. А чего скумбрия? Бычков в томате не было? – скуксилась Сухомлинская (она подсела на бычки как малолетка на айфон).

Пугачёв зацепил её блесной. Сухомлинская орала, Пугачёв от страха чуть не помер, но потом слово за слово, и как–то конфликт сам собой перетёк в дружбу.

Каждое утро они встречались и болтали пару часов о всякой фигне. Он рассказывал ей о проигрыше хоккейного «Торпедо» и политической нестабильности, она – об оборзевших выдрах и высаженных у норы кувшинках, которые отказываются цвести.

Сухомлинской Пугачёв нравился – он не пытался её сфотографировать, забить палкой и продать учёным, и совершенно не пялился на её сиськи (на самом деле ещё как пялился, но делал это исподтишка). А одинокому Пугачёву просто было в кайф потрындеть с красивой половиной женщины.

…Сухомлинская облизала пустую консерву длинным языком и как–то странно посмотрела на Пугачёва.

Сухомлинская вытащила из воды стеклянную банку из–под абрикосового нектара. В ней Пугачёв узрел трёх крошечных русалчат с выпученными глазами.

— Я с подружками на море собралась, — затараторила Сухомлинская, — сто лет не была, на скалах рыбьи жопки погреть, морепродукты, всё такое, а оставить не с кем, смотри, — затыкала она изящной перепончатой ручкой в детей, — это Светка, это Марина, а это Леночка…

А, нет, подожди… Это Мари… А нет, всё правильно. Им три раза в день мотыля жменю сыпанёшь и всё, ничё сложного, возьмёшь?

— Ты мой ангел–хранитель! – взвизгнула Сухомлинская, чмокнула Пугачёва в небритую щёку (он еще раз исподтишка посмотрел на сиськи) и китайским прыгуном нырнула без брызг в Волгу, на прощание шлёпнув хвостом по водной глади.

Пугачёв поставил банку с русалчатами на дно и аккуратно погрёб к берегу.

…Пару дней всё было спокойно – Пугачёв кормил малявок мотылём, работал и выпивал за гаражами.

Там хмурый Прокопенко рассказал свежую историю про странную женщину, которую разрубило пополам яхтенным винтом под Астраханью. И для повышения рейтинга показал «страшные кадры».

Лицо женщины было затемнено (в отличии от голубой кровищи), но Пугачёв всё равно узнал Сухомлинскую.

Потом посмотрел на банку с её спящими детьми и пошёл за ключами от лодочного замка. Мальков надо выпускать.

…Пугачёв заплыл на середину, и уже открыл банку, когда к нему подплыл на своей лодке довольный коллега по цеху Штанюк.

— Доброй ночи, Пугачёв! Что, тоже на щуку выполз? Она попёрла, братан, попёрла! Клюёт как бешеная! Во, смотри – за два часа девять кило!

Сонные мальки испуганно смотрели то на Пугачёва, то на чёрные воды Волги. Пугачёв вздохнул, закрыл банку и поплыл с малыми обратно.

Девчонки росли быстро, и уже через пару недель банки стало не хватать. Пугачёв переселил их в ванну, а сам мылся под колонкой во дворе.

У Марины воспалился плавательный пузырь, и Пугачёв откармливал её смесью мотыля и крошеного антибиотика.

А однажды соседский кот пробрался в дом и утащил Светку. Пугачёв гонялся за мерзавцем, в пасти которого истошно орала Светка, почти час, пока тот не сдался и не выплюнул её на огород.

Пугачёв капнул на Светкины ранки йоду и просидел в ванной до утра, пока она не заснула.

Пугачёв снял деньги с карты и решил нанять няню. В объявлении он указал «с опытом и стрессоустойчивая».

Первая же кандидатка, увидев «детей», перекрестилась и убежала в монастырь писать собственное «Откровение». Пугачёв плюнул на эту затею и бегал домой вместо обеда, а на время смен включал им «Садко» и мультики.

Все эти неурядицы разом перечеркнулись, когда он услышал «Папа». Первой его так назвала Светка, а потом и остальные девчонки. Пугачёв прослезился и решил тут же нажраться от радости, но вовремя спохватился, достал с антресолей книжку с детскими сказками и читал их вслух до утра, попутно отвечая на миллиард детских вопросов.

Пугачёв перевёл их на рыбные консервы. По вечерам он бродил по магазину, чтобы найти банки с цифрами, выбитыми изнутри – старушки подсказали, что это симптом заводского производства, а значит консервы «нормальные». Светка полюбила кильку, Марина – печень трески, а Леночку было не оторвать от бычков в томате.

Вся в мать, думал Пугачёв. Да и похожа на неё больше остальных.

…Чуть позже по–советски воспитанный Пугачёв твёрдо решил, что девчонкам нужно образование. Он накупил учебников и заламинировал все страницы, чтоб можно было учиться даже на дне.

Бунтарка–Светка ненавидела любую науку, которая ей давалась очень легко. Заучка–Марина усердно зубрила, фанатея скорее от отцовской похвалы, чем от полученных знаний.

А тихоня–Леночка искала себя, пока Пугачёв не купил ей водоустойчивые краски. И с тех пор Леночка рисовала ими на кафеле принцев с акульими хвостами и посейдоновыми трезубцами.

Пугачёв не забывал и об уроках выживания. Он поймал карпа, отрастил длинные ногти и научил дочерей вручную разделывать рыбу. Лучше всего получалось у Светки, а Леночке было жалко карпа и она весь вечер плакала.

Через пару–тройку месяцев девочки превратились в девушек и перестали помещаться в ванной. Пугачёв снёс стены и купил огромный надувной бассейн.

Счета за воду стали приходить просто безумные, но ничего не поделаешь – каждой нужно личное пространство. Но они стали грустить. Замкнулись в себе и днями, вздыхая, смотрели на стену.

За этой стеной была река. Она манила девочек, и Пугачёву ничего с этим нельзя было поделать. Тогда он купил ржавый молоковоз, отремонтировал его и ночью отвёз их на пирс.

— В шесть утра чтоб были здесь! – грозно затребовал Пугачёв и, умирая от страха, выпустил всю троицу в Волгу. Естественно, не спал и, седея, сновался по берегу туда–сюда до самого утра.

Ровно в шесть из тумана послышался звонкий смех, и все трое вернулись живыми–здоровыми. Пугачёв восстал из мёртвых и до обеда разгружал ушами их впечатления.

С тех пор каждую ночь он вывозил их на берег и ждал до утра. А они всегда возвращались.

Кроме одного раза, когда они опоздали на два часа, лицемерной виноватостью прикрывая вырывающееся из глаз удовольствие.

— Тупые жабы. – Орал Пугачёв в бешенстве. – Я вам зачем водонепроницаемые чехлы на мобильники купил?! Чтоб вы с самого дна…!! Из–под ила могли…! Не жалко отца?! Отвечайте.

Потом она извинилась, но Пугачёв понял, что это точка невозврата. Река победила.

И через неделю это подтвердилось – дочери не вернулись. И не отвечали на звонки.

Пугачёв три дня не уходил с пирса, бежал на каждый всплеск. Ничего. Потом он запил. Потом взял себя в руки, собрал бутылки, напихал в них записки с угрозами, проклятьями и мольбами вернуться, и раскидал их по всей Волге. Никакого ответа.

Дочери уплыли из родительского гнезда. Навечно. Было больно и обидно. Но жизнь вот такая. И ничего с этим не сделаешь.

Время, накинув медицинский халат, принялось усердно лечить Пугачёва. Он вернулся к работе и рыбалке. Через пару месяцев от девчонок пришла весточка. Как–то неспокойная Волга перевернула лодку с детьми. Все четырнадцать детей и воспитательница лагеря спаслись.

В интервью они все как один рассказали странную историю. Будто их вытащили три девушки с рыбьими хвостами на остров и вызвали по мобильнику МЧС.

Напоследок они просили передать привет папе и очень просили на него не обижаться. Детям никто не поверил, а Пугачёв впервые в жизни испытал космическую гордость и выдавил слезу.

Прошёл год. Майской ночью Пугачёв привычно отплыл от берега и закинул удочки. Ни черта не клевало, и Пугачёв почти уснул, когда за спиной послышался тихий всплеск.

Светка плюхнулась на дно ялика. Пугачёв хрюкнул и прижал её к груди так, что она чуть не задохнулась. Она была очень холодной, но Пугачёву стало невообразимо тепло, даже жарко.

Марина снюхалась с морскими зоологами и ставит на каспийских нерп какие–то датчики.

Леночка где–то под Ейском участвует в водных шоу при пансионате.

А Светка… У неё всё нормально. Встречалась с водяным под Казанью, любовь–морковь, потом не сошлись характерами, в общем… Да, всё нормально. Гордая и свободная.

— Пап, Маринка к себе зовёт. Работа, говорит, интересная, но там типа вкалывать надо много, командировки постоянные. Я бы с радостью систер помочь, но… Короче… Тут такое дело…

Светка, потупив глаза, робко достала из воды банку из–под березового сока. С тремя маленькими пугливыми русалчатами.

— Вика, Кристина и Илона. Нет, подожди… Вот Илона, а… А нет, всё правильно. Это всего на месяц, я в начале июля вернусь и сразу…

А дед Пугачёв осторожно поставил внучек на дно ялика и аккуратно погрёб к берегу.

Рассказ про попаданца наоборот⁠ ⁠

Василий Иннокентьевич Двухвостов, владелец пяти тысяч душ, десяти лошадей и модного восточного халата, на досуге любил сыграть в штосс да о судьбах России словечком-другим перекинуться. После того, как он вышел в отставку в чине статского советника, выдал замуж дочерей, проводил старшего сына в Петербург, а младшего — в очередную турецкую кампанию, этого досуга стало столько, что хоть целый день играй в картишки. Вот только без партнеров в этом деле было никак. Мог Василий Иннокентьевич играть с женой, конечно, но это было не то, в такой внутрисемейной игре не было должного азарта, подобающего салонным развлечениям. Да и разговор о том, Европа ли Россия, или свой у неё путь, другой какой-то, поддержать Поликсена Сократовна не умела. К счастью в соседнем селе, в Заозёровке, как раз находился хозяин, Илья Константинович, гвардейский подполковник, то есть, ровня. Ну, а давний друг Сергей Сергеич Басов, тоже, по счастью, в имение на время приехал. Поэтому Василий Иннокентьевич отправил Прошку в Басовку, а Ваську — в Заозёровку, чтобы пригласить гостей на ужин, на игру и на беседу об испортившихся нравах молодёжи.

И надо же было этой неприятности произойти именно сегодня, когда и обеденный, и ломберный столы уже ждали едоков и игроков, а Василий Иннокентьевич даже мысленно речь подготовил о том, что у России есть путь свой собственный, и потому мужиков отпускать — не дай Боже!

С другой стороны, может быть, это было не так уж и плохо. С соседями он сможет посоветоваться. Ситуация-то неординарная, прямо скажем! Поликсена Сократовна тут не помощник: ей вообще лучше не знать о приключившемся. А то сердцем плохо станет, так за доктором придётся посылать в самый Симбирск — и всё убытки. Да и не большого она ума, всё одно ничего путного не скажет. А Басов с Заозёрским сказать могут. Не поверят, конечно, сначала. Но как увидят своими глазами — так, глядишь, у них в голове и зашевелится. Втроём авось придумают, что делать.

— Едут, едут! — крикнул Прошка. — Их высоблагородие пожаловали, Сергей Сергеич!

Двухвостов бросил взгляд в окно, действительно увидел коляску Басова, и пошёл его встречать.

Через десять минут два помещика уже расположились в столовой, а Прошка был отправлен сказать повару, чтоб подавали закуски.

— Ну что там в Петербурге говорят, какие новости? — завёл Василий Иннокентьевич светскую беседу, не спеша говорить о том, что беспокоило его по-настоящему.

— Пишут, англичане Соловецкий монастырь бомбили. Да ещё какой-то город в тех местах.

— Только нам нипочём эти пакости. Ушла англичанка с Белого моря несолоно хлебавши. И Петропавловск от них наши тоже отбили.

— Оно и понятно! — Двухвостов развеселился. — Отродясь еще такого не бывало, чтобы нашим богатырям-то и битыми быть! Врёшь, не возьмёшь нас! Знаешь, что, Сергей Сергеич? Мне ведь когда года три было, я у Кутузова у самого на коленях сидел! Он меня «мон пти шери» звал, по головке гладил. Тогда англичане за нас были.

— А нынче к Севастополю идут с французами заодно, — завершил за хозяина гость.

— Царица Небесная! Что ж это в мире творится?! Все, что ль, с ума посходили?!

— Суа транкиль, Василий Иннокентьевич, будьте покойны! Вот увидите, там англичанка еще раз по шапке получит. А коли мы большого-то Наполеона гнали аж до Парижа, нешто нынешного, мелкого, не сможем?

Оптимизм визитёра передался ему, и даже беспокойство по поводу неординарного феномена, как назвал его хозяин про себя, чуть отпустило. Тут закуски как раз принесли. Повар Филимон, выигранный в карты ещё при прежнем государе батюшкой Василия Иннокентьевича и не подводивший ещё ни разу, порадовал и сегодня. Так что, когда гость спросил, как дела у Двухвостова, то наконец-то решился и вывалил:

— Уж не знаю, с чего и начать-то, Сергей Сергеич, да только у меня тут диво дивное твориться, чудо чудное! Мужики человеческим голосом заговорили!

— Бог миловал. По-русски. Но не по-мужицки, дорогой Сергей Сергеич! По-другому!

— Не могу сказать, как именно, — ответил хозяин. — Да только одно знаю: мужикам так говорить не полагается.

Басов был заинтригован. Для того, чтоб изложить ему всё в точности (а как просить совета, если не ввести толком советчика в курс дела?) Василий Иннокетьевич велел рассказать про всё Прошке: ведь именно от него, своего камердинера, Двухвостов сам узнал про феномен.

— Стало быть, Ваше Высокоблагородие, был у нас тут в деревне такой Гаврилка, — принялся рассказывать камердинера. — Гаврилка, сын Степана, моего родного дядьки. С неделю назад занемог он, в горячке лежал. С каждым днём ему всё хуже было. Ну, решили, не жилец. Уж и брат ему гроб сколотил. Вдруг вчера просыпается — жив и здоров-здоровёхонек!

— Ей-Богу, не вру, барин! Не иначе, как Богородица над ним смилостивилась. Вернулся, одно слово, с того света. Да только вернулся как будто бы он — и не он.

— А вот. Наш Гаврилка, он что был? Мужик как мужик. Грамоте не обучен, смирный, работящий, в Бога веровал. Окромя жены, руку ни на кого ни разу не поднимал. Подушную подать платил за себя и за брата. А тут как подменили! Принялся вопросы задавать такие, словно то ли сам рехнулся, то ли остальных всех полоумными считает: народе «Какой сейчас год?» или «Где мы находимся?». Начал чваниться, смотреть на всех эдак, как будто бы первый раз видит. Слова говорит петербургские, умные: я их слыхал от господ, а в деревне их знать-то не знают! Да складно говорит, как по бумаге!

— Говорит, барин, что-де он не отсюда, нам не ровня. Мол, живём мы все не так и не-правильному. А он-де один только знает, как надо.

— Ну и как же, он, считает, правильно? — с любопытством поинтересовался Сергей Сергеевич.

— Дозвольте, Ваше Высоблагородие, мне того не пересказывать! Стыдно мне эту крамолу повторять! Язык не повернётся.

— И то верно! — заметил Двухвостов. — Нечего повторять всякую пель-мель за интелихентами! Так недолго и в солдаты загреметь. Где он сейчас, ваш Гаврилка?

— Ну и славно. Теперь вы с Васькой сюда его ведите. Только крепче держите, не дайте ему убежать!

— Вот такой вот феномен, — сказал Двухвостов. — Ума не приложу, что мне с ним делать.

Взял на вилку малосольный огурец и принялся рассматривать его со всех сторон, словно в рассуждении о феномене. Двухвостову кусок в горло не шёл. Он немного подождал, не скажет ли гость что-нибудь полезное о феномене прямо сейчас — ну вдруг в Петербурге такая болезнь мужиков уже стала известна и вдруг от неё есть лекарство. Но Басов молчал.

Как я перестал писать стихи и стал культовым прозаиком⁠ ⁠

Я с детства писал стихи. Они были отвратительны. Но я, разумеется, этого не понимал. Так бывает. Особенно, когда твоя мама тоже ни черта не понимает в поэзии.

А потом я встретил одну местную поэтессу, которая мне сказала:
– Твои стихи — ерунда. Но для твоих двенадцати лет годится.

А она говорит:
– Тогда никуда не годится. Знаешь, милый друг, пора начинать учиться.

И стала мне объяснять про все эти ямбы-хореи-амфибрахии, рифмы мужские и дактилические, рифмовки перекрёстные и опоясывающие.
Но я был парень сообразительный — очень скоро рифмовал не хуже Пушкина.

Вот только стихи всё равно были отвратительны. Но я, само собой, этого не понимал. Так бывает. Тем более, что стихи стали печатать в местных изданиях – а ничего хуже для молодого поэта быть, разумеется, не может.

Очень не скоро я понял, что такие стихи не то, что печатать, но и писать то не нужно. Но хорошо хоть, что понял, всё-таки парень я был сообразительный.

А тут очень вовремя и школа как раз окончилась. И уехал я жить в Город, где первое время мне было вовсе не до стихов.

Но долго ли коротко, а бросить писать стихи не так-то просто, если уж начал. Стали они у меня скапливаться, иногда перекочёвывая в тетрадки жопастеньких однокурсниц.

По счастью, я в те времена завёл себе привычку после написания очередного шедевра откладывать его в тёмное место недели на две, а ещё лучше, на месяц. А спустя месяц – удалять. И оставлять лишь те стихи, на которые в буквальном смысле рука не поднимается.

Таким вот нехитрым методом стал я опять поэтом. Но быть просто поэтом мне казалось недостаточным. Хотелось быть поэтом хорошим, а ещё лучше — отличным.

И вывел я формулу для определения качества поэта. Разделил я всех поэтов на три категории. Хорошие поэты — это те, чьи стихи все печатают, да ещё и деньги им за это платят. Неплохие поэты — это те, чьи стихи все печатают, но денег не платят. И псевдо-поэты — это те, кого печатают только в том случае, если поэт сам за это заплатит.

Я всегда себя причислял как минимум к поэтам неплохим. Выяснить, прав ли я, можно было простым способом – отдать свои стихи в печать.
И вот, спустя семь или девять лет, я вновь встретил ту самую поэтессу, которая меня изначально научила тому, что частушки — это при всём к ним уважении не стихи. И отдал я ей небольшую свою подборочку, чтобы она просто их почитала.

Разумеется, звонит она мне спустя пару недель и говорит:
– Стихи хорошие, издаться не хочешь? Тут альманах на днях выходит новый, областное издание, ты как? Ты как раз проходишь для рубрики молодые дарования.

Я подумал – десять лет назад – молодое дарование, и вот сейчас – всё ещё молодое дарование. Уже полбашки седые, а всё молод. Но говорю:
— Если Вы считаете, что стоит напечатать, то я не против.

И их напечатали. И позвали меня на презентацию вышедшего альманаха. И было там полно авторов, и среди них я и парочка моих ровесниц и впрямь молодые. Но не это главное, а то, что.

Хватают меня за руку и говорят:
– Вы молодой автор?
Я говорю:
– Да, я молодой автор.
– С вас 300 рублей. За авторский экземпляр.

И тут всё пропало. Вынул я три сотки из кармана, получил свой экземпляр альманаха и отправился домой водку пить. И пил её два дня, у потом ещё два месяца пил пиво. Но, разумеется, не только из-за этих трёхсот деревянных, просто ещё кое-что как раз случилось, а потом просто так, потому что я люблю пиво.

А когда протрезвел, звонит мне опять моя учительница и говорит:
– Слушай, в общероссийском альманахе тебя тоже напечатали, так что заскочи к редактору и забери свой авторский экземпляр.

Приготовил я последние непропитые 500 рублей из заначки на чёрный день, побрился и отправился за последним доказательством своей никчёмности.

Прихожу, поднимаюсь на этаж, стучусь в дверь, открывает мне редактор, протягивает с порога номер альманаха и говорит:
– Стихи пишешь? Это правильно. Ну ступай, счастливо. Я занята.

Вышел я на улицу, немного ошарашенный, нащупал в кармане не пригодившиеся 500 рублей и думаю:
– Ндааа.

Тут телефон звонит. Редактор. Ну, думаю, нет, всё верно, забыла про деньги просто. Поднимаю трубку.
– Алё?
– Алё, да, я забыла. Ты библиографию свою ведёшь?
– Какую такую библиографию?
– Начни вести. Возьми чистую тетрадку и начни записывать, в каких журналах и за какой год ты издавался. Это важно. Ну счастливо.

И повесила трубку, а я подумал:
– Ндаааа.
Пришёл домой и решил: может, стихи мои и не плохие, но пора с ними заканчивать. Проза, только проза.

И сел я за ноутбук, открыл файл и написал название своего первого рассказа:

Как я едва не утонул⁠ ⁠

Если на центральном пляже зайти в воду по грудь и идти так вдоль берега, метров через десять-пятнадцать вы неожиданно провалитесь в трёхметровый омут. Но вы ведь умеете плавать, не так ли? Я тоже умею.

А омут этот образовался вот как: один местный мужик решил построить себе дом, а для начала залить фундамент, а для фундамента намешать цемент. А чтобы не покупать песок, он купил пару бутылок водки и нанял экскаваторщика и бульдозериста, чтобы они ему после работы набрали где-нибудь незаметно. Но так как дело было летом, экскаваторщик и бульдозерист впахивали до ночи на объекте, а потому ехать куда-то далеко им было лень. Поэтому они приехали на центральный пляж и зачерпнули прям там. Такой вот лайфхак.

Как-то раз приехала ко мне хорошая знакомая из города. А куда ещё её водить гулять посреди лета, как не на пляж. Ну мы и пошли. В принципе, я знал, что она не умеет плавать, но…

Развлекались мы на пляже вот как: я заходил по грудь в воду, она хваталась мне за плечи, я изображал из себя паром, а она баржечку на буксире. И прошли мы таким образом пять метров, десять, а потом я обнаружил, что подо мной дна нет.

Именно в этот момент юной леди самой вздумалось ощутить под своими ступнями мягкий песок речного дна. Представьте её удивление, гораздо больше похожее на панику, когда она впервые в жизни не обнаружила под ногами твёрдой почвы.

Но зато я как-то сразу обнаружил, что когда тебе пытаются вскарабкаться на голову, довольно трудно удержаться на плаву. Я и не удержался. То, что я ушёл с головой под воду, не прибавило подруге благоразумия. Что-то нечленораздельно вереща, она пыталась взобраться всё выше по моим ушам, но и их длина имеет свои пределы.

Народ на берегу на её верещания особого внимания не обращал, так как в трёх шагах детишки игрались всего по пояс.

С огромным трудом я сумел сделать героический плывок наверх, высунул из-под воды рот и что есть мочи прошептал на весь пляж:

А как вы наверняка знаете, в переводе с утопающеского это означает – спасите скорее.

К нашему счастью, тётенька, сидевшая напротив нас на берегу, в этот момент отвлеклась от крайне занимательного романа Антонины Скучнопишущей и сумела понять если не точные слова, то уж общий посыл нашей с подругой пламенной речи.

Сделав недовольное лицо, она вошла по пояс, правой рукой схватила руку моей ненаглядной – и вот она уже на берегу. Я без её миленьких ножек на шее сумел сделать рывок наверх, где и встретился с левой рукой моей спасительницы.

Погрозив мне пальце, тётенька пошла утешать всхлипывающую от пережитого подругу.

Я ей сказал: «Буэльк, буэльк!» В переводе с чуть-не-утонувшегошевского это означает: спасибо большое, вы нам обоим жизнь спасли.

– Не за что! – ответила она мне на это, – внимательнее надо быть, балбес!

Пока я отплёвывался, моя подруга пришла в себя и решила, что водных процедур с неё на сегодня достаточно, о чём и намекнула всё ещё дрожащим голосом.

– Постой минуту – сказал я, продолжая отплёвываться. — Окупнусь ещё разок и пойдём.

Не знаю, что бы ответила моя леди, если бы меня довольно неожиданно не поддержала наша спасительница.

– Правильно, – сказала она, – пусть плывёт. А то потом всю жизнь будет воды бояться.

И я поплыл. А потом выплыл, и мы ушли с пляжа, ещё раз поблагодарив тётеньку, но так и не догадавшись спросить её имя.

Моя подруга так и не научилась плавать. Когда я при ней рассказываю кому-нибудь эту историю, она вовсе не считает её смешной.

«F*cking rabbit»⁠ ⁠

— Работай, Кролик, а то разберут! – рявкнул Салат. Высокий, с огромным, свисающим до колен животом, он возвышался над Кроликом, как настоящий великан. Кролик – маленький, тощий, лопоухий – робко улыбнулся. Толстые губы Салата дрогнули, и он тоже расплылся в улыбке, после чего хлопнул Кролика по спине так, что бедняга закашлялся. – Работай, пацан. Пришла еще одна партия.
— Хорошо, — тихо ответил Кролик и смутился, прикрыв ладонью крупные передние зубы.

В цеху начался новый день и Салат, как и всегда под угрозой разборки, выписывал рабочим наряды. Поначалу, когда Кролик только попал в цех, Салат его пугал. Шумный, с жидкими обвислыми усами и огромным животом, он больше походил на разборщика, чем на грузчика. Другие ребята потом рассказали Кролику, что Салат отказался идти в разборный цех. Его не прельстили даже деньги и статус. На все вопросы Салат просто отвешивал подзатыльник и, припугнув, возвращал вопрошающего к работе.

Кролик работал в цеху уже год. После приюта он, как и остальные, пришел к инспектору по распределению. Затем последовал стандартный тест на таланты и ему вручили фиолетовую книжечку, на первой странице которой стоял штамп «Погрузочный цех».
Поначалу Кролик удивился, но как только переступил порог цеха, то понял, что таких, как он, великое множество. В погрузочном работали ребята без талантов, силы и ума. С раннего утра и до поздней ночи они разбирали тяжелые металлические контейнеры, сортировали детали для штурмовых кораблей и грузили изысканные морепродукты для примов – элиты общества. Работа кипела не только по причине оплаты. Была и другая, более страшная. Тех, кто был неспособен приносить обществу пользу, попросту разбирали. Кости измельчались в муку и отправлялись ученым, колдующим над очередным дорогим лекарством. Органы шли тем, кто в них нуждался. А особо редкие и здоровые «компоненты» передавались примам.
В приюте сказок о разборке было много. О чем еще говорить темными и голодными ночами, как не о всяких ужасах. Кролик слушал эти сказки с открытым ртом, а засыпая, молился, чтобы после распределения он оказался хоть чем-то полезен обществу. Поэтому, увидев в своем паспорте штамп, определяющий его на работу, Кролик облегченно выдохнул.

Первые дни в цеху были тяжелыми. Мастер Салат без устали гонял новичков, отправляя их на самую тяжелую работу. Кролик вздрогнул, вспомнив, как его соседу по приютской койке, Малышу, в первый день раздавило голову тяжелым контейнером. Бедняга замешкался, споткнулся и… все.
Провожая напуганным взглядом разборщиков, которые уносили безголовое тело, Кролик без лишних колебаний надел на голову черную каску, не обращая ехидные смешки других ребят. Он понимал, что каска не спасла бы Малыша от контейнера. Но кусок крепкого пластика на голове вселял небольшое спокойствие.
Засыпая в общей спальне после первого рабочего дня, Кролик думал о Малыше. О мастере. О других ребятах, которые посмеивались над ним, потянувшим спину. А наутро привычно надел оранжевый комбинезон, висевший на нем, как на вешалке, и отправился за нарядом. Мысли мыслями, а работать надо. Иначе попадешь на разборку. Это Кролик уяснил сразу.
Правда, были и уставшие. Те, кто устал рвать спины и мышцы, тягая тяжелые контейнеры. Те, кому скудный паёк не лез в горло. Те, кому жизнь была не нужна. Они подписывали договор на разборку и исчезали. Поговаривали, что добровольцам давали больше «сонной воды» и вкусный последний ужин. Они засыпали и ничего не чувствовали…

*****
— Проснись! – рассмеялся Помидор, ткнув Кролика локтем в бок. Тот поморщился и, вздохнув, уткнулся взглядом в тарелку. Надо съесть все прежде, чем обед закончится. Это Кролик тоже давно усвоил на зубок. Помидор – толстый, с красным лицом и пухлыми руками – резво уничтожал свой паёк. Салат, чей паёк был куда больше и лучше, чем у остальных, задумчиво ковырялся в зубах ногтем и рассеянно осматривал столовую – огромное помещение, в котором обедал весь завод. Взгляд мастера на мгновение скользнул наверх. Там, за стеклом, питаясь изысканными и вкусными блюдами, обедали примы и их приближенные из числа работников. Каждый из ребят мечтал хотя бы раз о примском обеде и ужине. Ходили слухи, что примы едят жареное мясо и пьют вино, а фрукты и овощи на их столах настоящие, а не созданные машиной.
— Лопай, Кролик. Полчаса еще есть, — буркнул Салат и, икнув, громко рыгнув, вызвав смех у соседних столов. Кролик кивнул и зачерпнул ложкой овсянку на воде, в которой плавали крохотные кусочки яблока. Ненастоящего, но дающего необходимые витамины. Примы давно рассчитали, кому и сколько надо витаминов, поэтому и обед, и ужин не менялись десятилетиями. Порция овсянки с яблоком, кусок хлеба с вареной колбасой, черный и ужасно горький кофе в обед, и крепкий черный чай с сахаром на ужин. Иногда на ужин давали суп: мутная водица с картошкой и белыми волокнами мяса. Может искусственного, а может и настоящего. Никто не знал, но все надеялись на то, что мясо было настоящим. Помидор однажды сказал, что это мясо тех, кого разобрали.
— Задумался, — тихо ответил Кролик мастеру. Салат кивнул и лукаво улыбнулся.
— Ага, знаю, о чем ты задумался, пацан, — хохотнул он, перехватив взгляд Кролика. Тот, затаив дыхание, смотрел на входную дверь, а когда та открылась, облегченно выдохнул.

В столовую вошла стройная девушка в строгом бежевом платье. Светлые волосы были идеально забраны в пучок, серые глаза подернуты дымкой, а на губах легкая улыбка.
— Сепия, — констатировал Салат, вгрызаясь крепкими зубами в яблоко. Ему, как мастеру, давали целое и остальные работники, глотая слюну, жадно смотрели, как он ест.
— Сепия, — мечтательно пропел Гвоздь, еще один сосед по приютской койке. Он повернулся к Кролику и спросил: — Ты знал, что она попадет в кадры?
— Никто не знал, — мотнул головой Кролик, с улыбкой смотря на девушку. Она, проходя мимо стола, улыбнулась мастеру, а потом помахала рукой Кролику и Гвоздю. Гвоздь покраснел, заставив ребят рассмеяться.
— Такие в цех не попадают, — мудро сказал Салат, бросая огрызок Помидору. Он никогда не доедал яблоко, отдавая огрызок кому-нибудь из своего цеха. Сегодня повезло Помидору и он, обрадованно заурчав, вцепился в подарок, словно ему подарили свободу. – И проверка им не грозит. В отличие от вас. Доедайте и пошли. Быстрее отстреляемся, быстрее в цех вернемся.

Услышав о проверке, ребята синхронно вздрогнули. Улыбающиеся губы превратились в жесткие и неподвижные ниточки, а в глазах вспыхнул страх. Проверка была ежегодной и жесткой. Каждый цех был обязан пройти её. Проверялись все, кроме мастеров.
Сначала было собеседование. Затем ряд тестов, включая тесты на выносливость. После этого проверяемого загоняли в сканер – жуткую белую комнату. Ученые сканировали органы, выявляли болезни и на основании этого становилось понятно, кто вернется к работе, а кого больше не увидят. Кролик еще не проходил проверку, поэтому не знал, что его ждет. Мог лишь догадываться по рассказам друзей.
— Не бзди, брат, — шепнул ему как-то Помидор перед сном. – Примы просто так не разбирают. В разборку попадают те, у кого совсем хреново со здоровьем. Ну или у примов закончились здоровые почки или еще чего.
— Все равно страшно, — хмыкнул Кролик, закутываясь в одеяло. В спальне было тепло, но его сильно знобило после дня работы в холодильнике. Только бы успеть выздороветь до проверки.
— Привыкнешь, — вздохнул Помидор, поворачиваясь на бок. – Главное, не бзди…

*****
Салат отвел их в проверочную лабораторию. Двадцать пять человек, сиротливо прижимаясь друг к другу, стояли голыми вдоль стены и ожидали проверяющего. Когда дверь с тихим шипением утопла в стене, Кролик невольно вздрогнул, увидев Сепию. Девушка улыбнулась Салату и, повернувшись, осмотрела ребят.
— Вот те на, — удивился мастер, отдавая Сепии папку с характеристиками своих работников. – Ты же в кадрах была, не?
— Временно перевели сюда, — ответила девушка. – Во время проверки дергают из других отделов, мастер. Тебе ли не знать.
— Не думал, что кадры тоже дергают, — хмыкнул Салат и махнул рукой. – Ладно, мне без разницы. Забирай пацанов. Я буду у выхода ждать. — Он скользнул взглядом по ребятам и тихо добавил, — Удачи, пацаны.

Кролик не знал, кто прошел проверку, а кто её провалил. Проверенные уходили через другие двери и узнать, кому не повезло, можно было только после окончания процедур. Так получилось, что Кролика поставили в самый конец списка, как новенького. Поэтому он тоскливо смотрел, как на негнущихся ногах уходят на проверку его друзья. Ушел Помидор. Ушел Гвоздь. Ушел Тыльный. Остался только Кролик.

— Привет, — шепнула ему Сепия, возвращая в реальный мир. – Ты в порядке?
— Да, — криво улыбнулся Кролик, застенчиво смотря в глаза девушки. Сепия была красивой. Даже равнодушный ко всему, кроме еды, Салат подтверждал это. В приюте Сепию никогда не били, училась она хорошо, и воспитатели предрекали ей будущее в служении примам. Кролик знал, что статус Сепии подразумевает карьерный рост, поэтому не удивился, как Гвоздь, когда девушке выписали билет в администрацию. Однако Сепия осталась все той же Сепией из приюта. Она никогда не воротила нос, видя товарищей, и всегда здоровалась при встрече и в столовой. Кролик любил её смех. Чистый и искренний.
— Врешь, — рассмеялась она, а потом неловко пожала плечами. – Прости. Я догадываюсь, каково тебе.
— Вряд ли. Вы же проверку не проходите, — ответил Кролик и вздохнул. – Я готов.
— Молодец, — подбодрила его Сепия. – Там ничего страшного нет. Простой осмотр.

*****
Осмотр оказался не «простым». Сначала Сепия проводила его в отдельный кабинет к проверяющему. Им оказался худой и суровый мужчина с гладко прилизанными черными волосами и безразличным ко всему взглядом.
Он мельком осмотрел карту Кролика, задал пару вопросов и положил перед ним лист бумаги и ручку. «Тест», подумал Кролик и оказался прав. Обычный тест, который он уже проходил во время распределения. Мужчина засек время и откинулся на стуле. Его холодные глаза без стеснения ощупывали стройную фигурку Сепии, отчего девушке явно было неловко.
Кролик быстро расправился с тестом и протянул его мужчине. Тот брезгливо взял лист в руки, внимательно изучил ответы и кивнул.
— На тренажеры.

Кролика обвешали датчиками и загнали на беговую дорожку. Десять минут он без остановки бегал, а затем пришел черед гантелей, подтягиваний и отжиманий. За всем этим следил проверяющий и на этот раз его рассеянный взгляд буквально пожирал Кролика. Словно удав он ловил каждое движение и каждый вдох. Год назад Кролик бы завалил проверку. Но сейчас, после тяжелых контейнеров и двенадцатичасовой смены, проверка показалась ему простой. Мужчина явно был раздосадован.
Изучив результаты, он подозвал Сепию, которая с тревогой наблюдала за Кроликом, и сунул ей в руки его папку.
— Сканирование.

Холодная белая комната нагнала на Кролика страху. В ней не было ни звуков, ни других людей. Только сам Кролик, бешеный стук его сердца и огромное зеркало, за которым расположился проверяющий. Кролик словно чувствовал его взгляд и мог только гадать, что же покажут мониторы после сканирования. Мастер по секрету сказал ему, что понять о том, провалил ты проверку или прошел, будет человек, который войдет в комнату после сканирования.
Кролик вздрогнул, когда комната наполнилась красными сканирующими лучами. Они слабо жгли голую кожу и, казалось, проникают даже в мысли. Через пять ударов сердца лучи исчезли и послышалось еле слышное гудение. Сканер начал анализ.

Гудение прекратилось, и Кролик испуганно посмотрел на дверь. Тишина. Легкое шипение, утопающей в стене двери и… цокот каблуков Сепии.
Когда она вошла в комнату, Кролик выдохнул и улыбнулся. Но на лице девушки застыла тревога, а тонкие пальцы впились в папку с фотографией Кролика на обложке.
— Я… — слова застряли в горле Кролика, но Сепия, подойдя ближе, мотнула головой.
— С тобой хочет поговорить помощник примы Сестерции, — тихо ответила она, поглаживая руку Кролика. Тот сглотнул слюну и, нервно улыбнувшись, последовал за девушкой.

*****
Помощником примы оказался тучный мужчина с кудрявыми светлыми волосами. Кролику он показался похожим на толстого домашнего кота. Маленькие черные глазки внимательно осмотрели вошедших и остановились на Сепии. Кролик увидел, как вспыхнул в них жадный огонек.
— Это он? – лениво спросил помощник, обращаясь к Сепии. Он сидел на кожаном диване и цедил вино из бокала.
— Да, уважаемый Де, — склонила голову Сепия. – Мне уйти?
— Нет, останься, — мясистые губы расплылись в хищной улыбке. Помощник протянул руку, и Сепия вложила в неё папку. Открыв её, он углубился в чтение. – Хм. Как интересно.
— Простите, что интересно? – нахмурилась Сепия, а с ней и Кролик.
— У нашего Кролика на удивление сильное и здоровое сердечко, — пропел помощник. Лень исчезла и теперь его жадные глазки изучали уже Кролика. – Ему нипочем нагрузки, холод и страх. А вот мое, увы, не такое сильное…
— Только примы могут забирать органы, — выпалила Сепия, поняв, куда клонит помощник Де. Черные глазки похолодели, а в льстивом голосе послышался мороз.
— Верно. Но помощник примы Сестерции может сделать так, что в следующий раз вы, милая девочка, будете проходить проверку наряду с ними, — толстый палец, описав полукруг, уперся в Кролика.
— Простите, уважаемый Де.
— Прощаю. Оставь нас наедине, — кивнул тот, но Кролик понял, что такой, как он, никогда и ничего не прощает. Помощник, поднявшись с дивана, с трудом подошел к Кролику и, положив руку на плечо, отвел в сторонку. Кролик поморщился, когда теплое дыхание обдало его ухо. Изо рта помощника Де несло смертью и тленом.

— Ты наверняка понял, что я хочу? – спросил он. Кролик, поборов робость, кивнул. – И чего же я хочу?
— Моё сердце, господин?
— Твое сердце, — ответил Де и, взяв ладонь Кролика, положил её себе на грудь. – Слышишь? Слышишь, как бьется мое сердце?
— Да, господин.
— Рвано. То затухая, то убыстряясь. Его сводят судороги. Оно болит после вина и никакие лекарства неспособны заглушить боль.
— Разве на складах нет сердец, господин?
— Есть. Дешевые, старые и больные. Сегодня я дорого заплатил за почки и печень, но здоровое сердце – это редкость, — фыркнул помощник Де. – Такие, как у тебя, достаются только примам. Моя госпожа, прима Сестерция, не даст мне то, что я желаю. Но если я найду здоровое сердце и его мне отдадут добровольно, она закроет глаза.
Кролика пробрал мороз от этих слов. Помощник Де мягко и льстиво вел его на разборку.

— Скажи, милый мальчик. Разве ты не устал в цеху? Не устал питаться овсянкой и пить горький кофе?
— Нет, господин, — мотнул головой Кролик. Тонкие брови помощника Де изогнулись.
— Ложь, милый мальчик. Ты боишься. Думаешь, что я просто так отправлю тебя на разборку. Я так не поступлю. Я скажу правду.
— Правду?
— Правду. Мне нужно твое сердце, да. Взамен я дам тебе месяц жизни. Настоящей жизни, как у примов. Только представь. Отдельная комната на верхнем уровне. С прекрасным видом из окна. Две служанки, готовые выполнить все, что ты захочешь, — черные глазки лукаво блеснули. – Абсолютно все. Я видел, как ты смотришь на эту девочку, что проводила тебя ко мне. Сепия, да? Она тоже будет твоей служанкой. Только попроси. Свежие фрукты, милый мальчик. Горячий суп. Не тот, что ты ешь в гадкой столовой. Жареное мясо и вино. И никакой работы. Тысячи удовольствий за твое сердце.
— Простите, господин, но я откажусь, — Кролик вжал голову в плечи, когда толстые пальцы помощника стиснули плечо.
— Откажешься? Дурачок. Мне не отказывают. Не хочешь сказки, получишь кошмар. Такой кошмар, в сравнении с которым твоя прежняя жизнь окажется сказкой, — прошипел он, обдавая щеку Кролика слюнями.
— Нет, господин. Простите, — Кролик сам ужаснулся своих слов, но внутри разгоралась злость на помощника. Злость, которую он не мог сдержать. Первая проверка и надо было так вляпаться.
— Значит, ты выбрал Ад, дитя, — сухо сказал помощник Де, отпуская плечо. – Ты сам приползешь ко мне, умоляя забрать твое сердце. А если не приползешь, то сдохнешь. И уж поверь, я озолочу разборщиков, который доставят твое тельце ко мне. Сепия!
— Да, уважаемый Де? – Сепия послушно влетела в комнату, словно стояла под дверью.
— Отведи его в цех, — ехидно улыбнулся помощник Де. И добавил на прощание, наклонившись к уху Кролика. – Ты приползешь. Сам.

*****
Кролик промолчал и не стал ничего говорить Сепии, хотя девушку переполняли вопросы. Она, закусив губу, только кивнула, когда Кролик в очередной раз робко улыбнулся и покачал головой.
— На тебе лица нет, — обиженно бросила она.
— Представляю, — улыбнулся Кролик и, смутившись, прикрыл руками зубы.
— Помощник Де – жестокий человек, — чуть подумав, добавила Сепия. – Наши девушки говорят, что он часто посещает проверки. Но никто не знает зачем.
— «Знают», — подумал Кролик, — «просто не хотят говорить».
— Кстати, — тихо добавила Сепия. – Гвоздь… Не прошел проверку.

Помощник Де сдержал слово. Жизнь Кролика резко превратилась в Ад.
Мастер Салат, ругаясь сквозь зубы, поставил его на постоянную погрузку контейнеров. Тяжелая работа, на которую ставили новичков, а потом бросали жребий, стала основной для Кролика. Двенадцать часов с перерывом на обед он таскал тяжелые контейнеры, грузил их в чрева транспортников, похожих на грустных железных птиц. И так без остановки.
— Прости, пацан, — виновато шмыгнул носом в конце смены Салат, когда Кролик обессиленно сполз по стене, услышав протяжный вой сирены. – Такой приказ.

На обеде тоже случались происшествия. Однажды Кролику поставили подножку, когда он шел от окна раздачи со своим обедом. Под громкий хохот он упал на пол, забрызгав себя с ног до головы горьким кофе и овсянкой. Пришлось довольствоваться подмоченным куском хлеба и вареной колбасой. Салат, мрачно на это посмотрев, положил перед мокрым Кроликом яблоко и еще один кусок хлеба. Помидор, хмыкнув, добавил кусок колбасы, которую вытащил из кармана. К колбасе прилипла табачная труха и нитки, однако Кролик был и за это безмерно благодарен.
В другой раз погрузчик, которым пользовался Кролик, заклинило и контейнеры пришлось грузить на корабли своими силами. Новенькие стонали, кому-то придавило ногу и раздробило кость, а мрачный Салат становился мрачнее с каждым воплем очередного несчастного.
— Уж не знаю, пацан, кому и чем ты насолил, но лучше извинись, — буркнул мастер, когда смена закончилась и Кролик поплелся к выходу на ужин.
— Извинения тут не помогут, — криво улыбнулся он, заставив Салата удивиться. – Нужно другое.
— И что же? – тупо спросил он. Кролик вздохнул и устало посмотрел на мастера.
— Моя жизнь.

*****
— Это неправильно, — возмутилась Сепия. Она и Кролик сидели в пустом цеху глубоко за полночь, как когда-то давно на приютской кухне.
— Он – помощник прима. Ему все дозволено, — пожал плечами Кролик. Он рассказал Сепии все, когда любопытная девушка поймала его возле спальни и утащила в цех, подальше от любопытных глаз. – Откуда ты узнала?
— Пенни, — коротко ответила Сепия. – Помощник Де часто вызывает её к себе. И однажды она услышала разговор, где помощник кричал, что «гребанный кролик» никак не сдастся.
— Гребаный кролик, — усмехнулся Кролик, но Сепия улыбку не поддержала.
— Может надо рассказать примам? Им наверняка это не понравится.
— Примы узнают, что у меня здоровое сердце и просто изымут его, — грустно улыбнулся Кролик. – Ты же сама понимаешь. Ты говорила, что помощник присутствует на каждой проверке. Он ищет себе органы.
— Думаешь, Гвоздь… — Кролик кивнул, не дав Сепии договорить. Девушка поморщилась и, охнув, прижала руку к груди. – Прости.
— Что случилось? – Кролик тут же вскочил на ноги и с тревогой посмотрел на Сепию.
— Сердце кольнуло. Бывает иногда, — бледная улыбка расцвела на лице девушки. – Не переживай.
— Давно ты проходила стандартную проверку? – строго спросил он. Сепия, поджав губы, кивнула. – Почему?
— Если узнают, то меня разберут, — тихо ответила она. – В последнее время даже приближенных к примам отправляют на разборку. Здоровых органов не хватает. Моя начальница говорит, что на складе пусто.
— Сердце? – снова спросил Кролик. Сепия кивнула. – Всем нужно сердце.
— Свое ты мне отдал в приюте, — улыбнулась девушка, беря Кролика за руку. Тот покраснел и уткнулся взглядом в пол. – Да, я знаю, что те стихи были твоими. Кто еще мог так трогательно признаться в любви?
— И не сказала, — с укоризной буркнул Кролик, однако улыбку сдержать не сумел. – И правильно. Кому нужен уродец, похожий на кролика.
— Ты не уродец, — мягко перебила его Сепия и снова взъерошила волосы. – Кто угодно, но только не ты.

*****
Через месяц помощник Де вызвал Кролика к себе. До этого Кролику не доводилось бывать в таких роскошных апартаментах: убранство комнаты поражало. Всюду золото, хрусталь, бутылки с вином и… две полуголые девушки, сидящие рядом с диваном. Кролик нахмурился и, подойдя ближе, замер.
— Сильное сердечко, — пропел помощник, смотря на Кролика. В черных глазках блеснула злоба. – А мое сердечко тает. Оплывает, как свеча, которая скоро погаснет. Но ты… ты, работаешь, как вол. Тяжелая работа тебя только закаляет. Даже дрянная еда неспособна тебя сломить. Да, я могу тебя отравить, но тогда в твоем сердце не будет нужды. Оно станет непригодным. Но даже самое сильное сердце можно сломить и подчинить, дитя.
— Господин? – помощник перебил Кролика взмахом тучной руки и шумно зевнул.
— Уважаемый прим Нецесарий, обследовав меня, сообщил грустные вести. Мое сердце старое и больное. Со дня на день оно остановится навсегда. Ужасная потеря для общества и для примы Сестерции особенно, — черные глазки снова злобно вспыхнули, а затем в них блеснула влага. – Я прошу тебя пожертвовать, дитя. И ты не познаешь боли разборки. Тебе дадут столько «сонной воды», что ты сладко уснешь.
— Нет, господин. Я дождусь… — на миг Кролику показалось, что помощник Де вскочит с дивана и заорет на него. Щеки приближенного к примам побледнели и затряслись, а левый глаз задергался.
— Дождешься моей смерти? – прошипел он и обессиленно откинулся на подушки, после чего щелкнул пальцами. – Ты меня вынудил, мальчик.

В комнату вошли два дюжих парня в черном, но Кролика они не интересовали. Они вели на поводке напуганную Сепию, которая была одета, как девушки возле дивана помощника Де. Сам помощник жадно облизнул губы и, когда Сепию подвели ближе, грубо схватил её за грудь.
— Даже сильное сердце сломается, если знать, куда давить, — елейно произнес он. Сепия застонала, когда пальцы помощника сжались. – Пожертвуй и твоя сладкая девочка вернется к своим обязанностям. Откажись и она последует за мной, когда мое сердце остановится. Выбирай.
— Кролик… — Сепия было закричала, но помощник резко дернул поводок, и она упала к его ногам.
— Я согласен, господин, — глухо ответил Кролик, с грустью смотря на Сепию. В руках помощника Де тотчас возникла бумага, но Кролик мотнул головой. – Без договоров. Отпустите её и мое сердце ваше.
— И чего же ты хочешь? – подозрительно спросил помощник. Он дал знак и Сепию освободили. Кролик обнял дрожащую девушку и посмотрел в сторону.
— Я уйду сам сегодня ночью. А мое тело доставят вам разборщики.
— Хочешь уйти, как свободный? Ха, идёт! – рассмеялся помощник. – Ты мог пожелать себе самую лучшую ночь в жизни, дитя. А выбрал это…
— Мой выбор, господин, — скупо поклонился Кролик и, придерживая Сепию, направился к выходу.
— Где я найду свое сердце? – уточнил помощник. – Ты же понимаешь, что, если не получу его, сделке конец. Твоя девица последует за мной.
— Да, господин. Вы найдете его в погрузочном цеху. Возле подсобной комнаты. В полночь.

*****
Кролик сдержал обещание. Он уходил в родном погрузочном цеху. Неподалеку от подсобки, где мастер Салат и остальные хранили рабочие комбинезоны. Но он уходил не один. Рядом с ним, глотая слезы, на полу сидела Сепия. Она, с жалобной улыбкой, смотрела на Кролика, чьи глаза медленно угасали.
В цеху пахло маслом, топливом для транспортников, железом и слезами. Слезами Сепии, которые, сверкая, сбегали по щекам, пока она держала за руку Кролика. Его губы посинели, а грудь почти не вздымалась, но сознание пока было живо. Кролик дернулся, потом еще раз и, улыбнувшись, с трудом произнес:
— Мое сердце всегда будет твоим.
Сепия всхлипнула и ласково погладила его по щеке. Кролик облегченно вздохнул и закрыл глаза.

*****
Помощник Де не мог дождаться полуночи. Он мерил шагами свои апартаменты и не обращал внимания ни на голых девушек у дивана, ни на дорогое вино. Пока в дверь не постучали.
Помощник облачился в белый халат и с помощью рослого мужчины в черном проследовал в разборочную. Ехидно улыбнулся, увидев маленького бледного Кролика, лежащего на столе, а потом с надеждой посмотрел на статного крепкого мужчину, чьи глаза горели зеленым огнем. Прим.
— Мой господин Нецесарий. Все ли готово к процедуре замены? – елейно спросил помощник. Губы прима тронула еле заметная усмешка и он кивнул.
— Хорошо, что ваша хозяйка поручилась за вас, — лениво бросил прим. Де кивнул и, затрясшись, схватился за грудь. – Время неумолимо. Ваше сердце почти мертво.
— Вот новое, — хватая ртом воздух, ответил помощник Де. Прим кивнул и, подойдя к Кролику, осторожно надрезал ткань футболки, оголяя торс. Помощник не мог ничего видеть из-за широкой спины прима, однако он увидел, что прим замер на секунду, а потом издал переливчатый смешок. – В чем дело, господин? Неужели мы опоздали?
— Как сказать, помощник, — прим развернулся и отошел в сторону, снимая перчатки и бросая их в металлический бак под столом. Помощник, побелев, как творог, взглянул на голую грудь Кролика и испустил жуткий вой. Прим, стоя в стороне, улыбался, глядя на его завывания. А на груди Кролика виднелся еле заметный красноватый шрам.
— Гребанный Кролик! – просипел помощник Де, схватился за грудь и, закатив глаза, рухнул на пол. Почти мертвое сердце умерло окончательно.
— Этого в печь. Он прогнил насквозь, что и без сканера видно, — приказал прим растерянному слуге, ткнув ногой тело помощника Де. Затем склонился над Кроликом и хмыкнул. – А этот порадует моих братьев и сестер.

*****
— Разве нет другого выхода? – плача, спросила Сепия. Лежащий на операционном столе Кролик лишь грустно улыбнулся.
— Боюсь, что нет. Если не помощник Де, значит другие, — вздохнул он. – Результаты моего сканирования наверняка уже лежат на столах примов. Это лишь вопрос времени, когда они отправят меня на разборку.
— У нас мало времени, пацан, — предупредил мастер Салат. – Баран сильно рискует.
Баран – нелюдимый разборщик, которого Кролик видел неоднократно в цеху, уносящего прочь очередного беднягу, кивнул и взял в руки скальпель.
— Био-протез старый, но он будет работать до полуночи и пять минут после. Боли не будет, ты просто уснешь, — хрипло сказал он и покосился на Сепию. – А тебе первую неделю надо будет исключить тяжелую работу, чтобы сердце прижилось. Ложись на другой стол…
Сепия, вздохнув, снова всхлипнула и жалобно посмотрела на Кролика. Тот дождался, когда ему подадут чашу «сонной воды», опустошил её залпом и закрыл глаза.
— Крепись, девочка, — буркнул Салат. В уголках глаз старого мастера тоже блестела слеза, но он провел кулаком, и она исчезла.

*****
— Не было другого выхода, — тихо сказал Кролик, пока они шли к погрузочному цеху вместе с Сепией. Его шатало из стороны в сторону от «сонной воды» и, если бы Сепия не поддерживала, точно бы упал.
— Так странно, — ответила девушка, трогая грудь. Разрез почти перестал жечь. Баран оказался умелым трансплантологом, который однажды воспользовался шансом и перешел из погрузочного цеха в разборщики. Перешел, но старого друга Салата не забыл.
— Ты привыкнешь, — сказал Кролик и, усевшись на грязный пол, прислонился спиной к контейнеру. Он вздохнул и улыбнулся, а затем посмотрел на часы. Без пяти минут полночь.
— Ты отдал мне свое сердце, — глотая слезы, ответила Сепия. Кролик помотал головой и снова улыбнулся.
— Оно всегда было и будет твоим.

Про Димку⁠ ⁠

В детстве у нас была любимая игра — в ножички. Настоящего ножа ни у кого не было, играли обломком ржавого напильника. Наловчились так, что хоть в цирке выступай. В то лето взрослые вдруг стали загонять нас домой с началом сумерек. Шли слухи о каком-то маньяке. Много позже я вычитал, что в наших краях тогда действительно орудовал псих-педофил.

На ночь напильник отдавали семилетнему Димке на хранение: у него отца не было, мать возвращалась поздно, так что наше оружие было в безопасности.

Той ночью Димка никак не мог заснуть. Радио у соседей давно отыграло гимн Советского Союза, а мама все не возвращалась. Вдруг он услышал что-то во дворе. Дрожа подкрался к окну и увидел здоровенного мужика, прижавшего к стене женщину и что-то с ней делавшего. «Маньяк», — с ужасом догадался Димка. В следующее мгновение он узнал в женщине свою маму. Страх тотчас исчез — маму надо было спасать. Димка тщательно прицелился, метнул напильник в полоску голого тела и отпрянул в глубь комнаты. Рев раненого бизона, разбудивший весь двор, застал Димку уже под одеялом. Через минуту щелкнул дверной замок. В дом вошла мама, живая и невредимая, но непривычно румяная. А следом в прихожую ввалился маньяк. Он сильно волочил ногу и держался обеими руками за задницу.

— Дима, — строго сказала мама, — это дядя Женя. Он меня (маленькая заминка) провожал, и какой-то хулиган (по интонации Димка понял, что мама обо всем догадалась, но его не выдаст) ранил его. Сбегай наверх за докторшей. Привитый от столбняка и перебинтованный пострадавший остался у них ночевать. Он не ушел и назавтра, и через неделю. Осенью весь двор гулял на свадьбе, а ровно через 9 месяцев после этого случая у Димки родилась маленькая сестренка.

На вопрос, почему он хромает, дядя Женя с гордостью отвечал, что это плата за семейное счастье. А у Димки после того случая появилось новое прозвище — Соколиный Глаз. источник

Ученица Смерти. Часть 8⁠ ⁠

— Ну и зачем ты это сделала? — вцепилась Смерть в Марину. — У меня почти начало получаться лепить кувшины и складывать церберов из бумаги! Нельзя было потерпеть хотя бы пару веков?

— Так ведь перенаселение, уничтожение планеты, нищета… — начала перечислять минусы бессмертия ученица.

— А перенаселение рая тебя не беспокоит? Одно лечишь — другое калечишь! Эдем, знаешь ли, не резиновый, там и так под каждой пальмой по четыре миллиона праведных сидят. Рыцарям с хипстерами приходится бесконечно общий язык находить. Скоро начнут ссылать всех на нижний этаж. Ты, кстати, первая на очереди.

— А кто сковородки отмокать оставил и не помыл? — спросила Смерть, отпустив ворот Марины.

— Забыла она! — всё больше распалялась Смерть. — Тебя кто надоумил? Вот этот антипрививочник, что ли? — показала она на молчавшего в стороне Мора. — Мировое правительство уже задумало колонизировать Луну и Марс, а теперь всё — как бы и не надо вовсе. Люди могли пожить спокойно, фугу целиком запечь, узнать, каково это — искупаться в жерле вулкана, товары по акции брать без страха, попрыгать без парашюта. А я? Обо мне ты подумала? Знаешь, как это обидно, когда ты говоришь человеку: «Здравствуйте», а он тебе в ответ: «Почему я?»! Впервые меня начали уважать!

— А нельзя обратно как-то всё отбессмертить? — вытирая чужие слюни с лица, спросила Марина. — Может, если я не умру, то всё вернется? Я слышала, что мозг живёт после смерти еще около пяти минут, прошло четыре с половиной.

— Для начала мозг надо иметь, — замотала головой Смерть. — Поздно добавлять лавровый лист, когда суп по всей плите разлит. Всё, собирайся.

— В своё последнее плавание. Я тебя передаю в другое ведомство, а мне, благодаря тебе, теперь работать надо. Вот, держи, — сунула Смерть Марине пластиковую карту.

Смерть саданула Марину по лбу древком косы, и в глазах у девушки заискрило. Мир перевернулся вверх тормашками и стал совершенно неузнаваем, как утром первого января.

Марина оказалась на берегу какой-то странной черной реки. На абсолютно пустынном каменном пляже она заметила старика в старом, потрепанном плаще, который размеренно ходил вокруг деревянной лодки, держа в руках банку и кисть.

— Спасибо, — сказал старик, вытирая блестящие бороду и брови, на которые от неожиданности был пролит яхтный лак. — Тебе чего?

— Тут терминал в лучшем случае к две тысячи трёхсотому году поставят, — ворчал старик. — Римское золото, баксы, евро, рубли, тенге — что-нибудь есть?

Старик выхватил пресловутый пластик и, настроив фокус у своей катаракты, прохрипел:

— Тоже мне, нашли маршрутку. Первая душа за тысячу лет — и та по блату. Ладно, садись, всё равно больше никого. Только едем молча, договорились?

Не дождавшись ответа, старик сдвинул лодку в реку и, как только Марина взошла на борт, оттолкнулся веслом от берега.

— А почему больше никого не будет? — спустя невыносимо долгие тридцать секунд тишины открыла-таки рот Марина.

— Непопулярное нынче направление, — буркнул паромщик, понимая, что молчание — золото, а у Марины с золотом беда. — Путевки плохо расходятся.

— Правда? — обрадовалась Марина. — Слу-у-у-ша-йте, так ведь рай сейчас переполнен, давайте, может, возобновим поток?

— Ушлая какая душа! Еще и пяти минут здесь не находишься, а уже суешь свой нос в чужой вопрос.

— Так я ж не за бесплатно, — лицо Марины приобрело идиотскую предпринимательскую ухмылку.

— А можно вернуть тело к жизни? — ответила вопросом на вопрос пассажирка.

— Теоретически можно, а практически ― надо разговаривать с начальством. Оно у нас весьма консервативное. Я уже давно прошу мне катер выдать на дизельном ходу, но пока только парус выдали. А тут, знаешь ли, ветра не бывает. О, вон и начальство, — паромщик показал на заросшего мхом и паутиной Аида, который запускал с причала фейерверки по случаю первого посетителя за последние десять веков.

— По рукам, — не задумываясь над условиями, завопил владыка подземного мира, услышав о перспективах.

— Тысячу душ приведи, и я тебя любое тело слеплю: хочешь — четыре руки сделаю, хвост и прикуриватель установлю?

— Как знаешь. Даю тебе три дня, больше не могу — бухгалтерии надо квартал закрывать.

— Здравствуйте, вы уже решили куда хотите отправиться? У нас сейчас очень горячее предложение от подземного царства. И «горячее» в данном случае совсем не означает «пекло», — предстала Марина перед мужчиной весьма солидного возраста, чьи жизненные часы отбили свой последний удар.

— Это что такое? Ты откуда здесь? И что ты тут втюхиваешь? — разразилась негодованием возникшая из воздуха Смерть.

— Веду здоровую конкуренцию против вашей монополии, — холодно брякнула Марина. — Бизнес, ничего личного.

— Ты не много ли на себя берешь? Еще коса не отросла, чтобы тут что-то предлагать! — оттолкнула Смерть бывшую помощницу.

— А мне ваши дикарские методы не нужны, наша контора не запугивает людей холодным оружием. И вообще, у нас никаких турникетов. Вместо них — приятная поездка по живописным местам в компании знаменитого гондольера, — протянула Марина «клиенту» рекламный проспект.

— Вы ее не слушайте, она вам лапшу на уши вешает, — потянулась Смерть к мужчине.

— Подождите, мне интересно, — отошел тот в сторону. — Так что у вас там за условия?

— Что ты несешь?! — не выдержала Смерть. — Послушайте, у вас уже забронировано место в раю, — обратилась она к мужчине.

— Ага, где под каждой пальмой четыре миллиона человек сидят, — усмехнулась Марина.

— А у нас раздолье! Элизиум предоставляет широкий выбор досуга без каких-либо ограничений! Дальше можем поговорить об Островах блаженных, — не сдавалась Марина.

— Воля ваша, — откланялась Смерть. — Не затягивайте, иначе придется остаться неприкаянным.

— Ты хоть знаешь, с кем ты развязала войну? — спросила Смерть, когда они с Мариной остались наедине.

— Ага! Решили от меня легко избавиться после всего, что я сделала? Не выйдет.

— Избавиться «легко» от тебя совсем не легко. Хорошо еще, в Вальхаллу не послала, а то, глядишь, Рагнарёка не избежать было бы.

— Было бы за что! Одни неприятности от вас с этим шерстяным поганцем, который, как всегда, сбежал.

Не успела Смерть договорить, как раздалось продолжительное и весьма самовлюбленное: «Мя-я-я-у».

— Знаете что, вы меня извините, но теперь придётся нас терпеть, — не сдавалась Марина. — Мы вашу контору научим уважать коллег!

— Доброго времени суток. Вижу, вы решили вступить на путь греха? Разрешите представить вашему вниманию Тартар. И, поверьте, речь пойдет не о соусе! Среди его резидентов вы встретите таких легендарных личностей как Сизиф, Танатос, Кронос.

— Ты совсем сдурела? Он же еще живой, — снова влезла Смерть в рекламную кампанию Марины.

— Так он же на грани, вон глаза уже выкатываться начали, и он нас видит.

Висельник, наблюдая за спором двух проводников в потусторонний мир, вдруг понял, что не особо-то и хочет умирать.

— Простите её, — обратилась Смерть к самоубийце, — она не ведает, что несёт.

— Я несу людям варианты! А еще у нас есть котики! — подняла Марина Паганини, и тот довольно заурчал.

Мужчина дотянулся носком ноги до спинки стула и, пододвинув его, встал. Веревка ослабла, в легкие ворвался воздух.

— Довольна? Он теперь вообще никуда не поедет! — перешла на крик Смерть.

Следующим шагом Марина собрала туристическую группу клинической смерти и провела им экскурсию. Девушка решила играть вдолгую и заранее подготавливала почву.

— А что, сейчас туристами побудут, посмотрят, взвесят все «за» и «против», а как дойдет дело до миграции, так они хотя бы представление будут иметь, что их ждет, — объясняла она свою политику недовольному паромщику.

Видя, как клиенты потихоньку начинают переходить в другое ведомство, Смерть почувствовала страх.

— Надо что-то делать! Она же нарушает порядок! — жаловалась костлявая своему начальству.

— Вы к нам приходите с проблемой, а должны — с решением, — холодно отреагировало руководство.

— Я?! Учиться у неё?! Да я сама показала ей наш мир, научила, как вести себя с душами!

— Получается, ученик стал близок или даже выше уровня своего учителя.

Смерть замолчала. Она поняла, что начальство говорит правду. Оно всегда говорило правду, и от этого досада становилась только сильней.

На следующем объекте Смерть попыталась поиграть со своим образом. Косу она заменила на воздушные шары, мантию — на стильный пуловер, говорила с людьми на равных, обращалась на «ты». Но всё это выглядело настолько нелепо, что еще больше отпугивало потенциальных клиентов.

Марина тем временем смогла переманить на свою сторону группу айтишников и заказала у них социальную сеть, онлайн-карту подземного мира и начала собирать базу отзывов. Прыти ей было не занимать, и Смерть чувствовала, что проигрывает эту битву.

— Значит, так, — остановила Смерть Марину на закате третьего дня. — Чего ты хочешь взамен на прекращение своей самодеятельности?

— Твоё тело в морге, я договорилась не спешить с погребением. Еще можно договориться о воскрешении.

— Не стоит. Мне уже пообещали новую плоть — с хвостом и прикуривателем, — обиженно отвернулась Марина.

— Вам не я нужна — вам нужно спокойствие, а я вывела вас из зоны комфорта, показала, что работать можно и по-другому.

— Вы? Учиться у меня? — Марина повернулась, и на ее бледных призрачных щеках выступил румянец.

— Только вот не заставляй меня дважды это повторять! — рявкнула Смерть.

— Хорошо-хорошо, не буду! — захлопала Марина в ладоши. — Ну что, я возвращаюсь обратно?

— Да, — вздохнула пустым скелетом Смерть. — Но теперь придется тебя оживить, по-другому никак.

— Ну и ладно! Тем лучше, — не верила своему счастью Марина. — Только давайте все задокументируем, чтобы без вранья!

— Хо-ро-шо, — процедила сквозь зубы Смерть и, достав из-за пазухи пергамент, набросала договор.

— Нужно будет еще спуститься в подземный мир и предупредить, что я ухожу, — напомнила Марина после того, как они обменялись подписями в бумагах.

— Вы же будете нас навещать? — лил слёзы Аид, когда Марина заявила о своём скоропостижном увольнении.

— С тех пор как ты начала у нас работать, к нам пришло целых пятнадцать душ!

— Честно говоря, мы и на две-то не рассчитывали, — пожал плечами Аид.

— Я просто в восторге, — прошептала Смерть, держа в руках нерушимый договор.

Попутчик⁠ ⁠

На скамье сидело трое мужиков, один курил, двое других потягивали пиво из бутылок. Я бы не подсел, но скамья была длинной, и один из сидящих был моим отдаленным родственником.

— Присаживайся, в ногах правды нет, — к тому же сказал дядька Семен, затягиваясь.

Дядька меня представил, мужики кивнули, назвались. Мы пожали руки, мужики продолжили прерванный разговор. Я не вслушивался, глядя на вечернюю зорьку, догоравшую в небе, достал сигареты, закурил. Мужики рассмеялись какой-то шутке и один из них, поднимаясь, добавил:

— Ну, это до второго пришествия ждать придется. У Матвеева прошлогоднего снега не допросишься. Всё, я до хаты. Покеда.

— Долго не сиди. А то Татьяна на ночь дверь на щеколду закрывает. Я ей скажу обождать, но она забыть может.

— А ты веришь во второе пришествие? — спросил меня Михалыч. Я посмотрел на него. Он был серьезен и вовсе не пьян — что для здоровенного мужика литр пива? Язык вот зачесался после небольшого «прогрева», вот и хочется ему поговорить.

— Это про то, что Спаситель снова придет в этот мир? — я пожал плечами. — Поповьи сказки.

— Я вот тут недавно подвозил одного. У нас со свояком фура с тягачом, на ней и работаем. Он вот сейчас в рейсе, вернется, я поеду. Это если недалеко, полторы, две тысячи. Если больше — вместе едем. Так вот, еду я, стало быть. И тут машину влево ведет — шину проколол. Стал на обочине, вытащил инструмент, менять собираюсь. Тут и подходит паренек. Лет — вот тебе погодок будет, тридцать или около. Поздоровался и просит подвезти. Смотрю на него: одет просто, но для путешествий как бы — джинсы, там, потертые, ботинки на толстой подошве, хорошие. Куртка брезентовая, кепка с козырьком — молодежь такие носит. Лицо загорелое, обветренное, усы и бороденка курчавятся. Понравился мне сразу — взгляд у него… — Михалыч подумал, пощелкал пальцами, — лучистый такой, добрый. Я говорю: конечно, мол, подвезу. Вот колесо только поменяю. Он тут же рюкзачок свой — рюкзак еще у него за плечами был — сбросил, подскочил, да и давай помогать. И видно сразу, не впервой ему эта работа. Вдвоем мы мигом колесо поменяли. Забрался он в кабину, я за руль да и тронулись. С попутчиком ехать хорошо. Правда, и попутчики разные бывают. Иной сидит сычом — ни слова, ни полслова из него не вытянешь, а то и задремлет. Хуже нет пассажира. А с иным любой путь вдвое короче — и байку расскажет, и выслушает. С таким расстаешься, будто с родным.

Михалыч усмехнулся, глотнул пива из бутылки. Я увидел его пальцы — мозолистые, привычные и баранку крутить и железки на места ставить. Работяга, одним словом. Михалыч кашлянул, стал рассказывать дальше.

— Парнишка тоже хорошим попутчиком оказался. Откуда идешь, спрашиваю? «Издалека, отец, — отвечает он. — Давно в России не был, вот, решил посмотреть». И где же тебя носило, спрашиваю. За границей, что ли, был? Кивнул, улыбнулся. Нешто там хуже, если вернулся, говорю. «Везде по-своему, отец, — отвечает. — Везде люди живут, а люди везде одинаковые». Да ну! — не согласился я. У них там все по-иному. Ладно еще европейцы. А азиаты, а негры в Африке? Одни в шалашах посейчас еще живут, голые ходят. Попутчик говорит: «Люди что рука (и руку мне свою показывает, а рука работящая, не изнеженная), бывает, мерзнет, бывает, обжигается. Дружеское пожатие ей приятно, когда бьют — больно. Разное на руках люди носят. Одни перчатки дорогие, кожаные. Другим меховые рукавицы привычнее, да, что вернее, сподручнее. У кого-то лак на ногтях, пальцы нежные, у кого-то грязь под ногтями, а пальцы грубые и ладони мозолистые. У кого-то пальцы все до единого в кольцах-перстнях, у кого-то ничего похожего, а вот кисть разукрашена, да и то всё разное: у одних узор из хны, что со временем сходит, у других наколки вечные. Кому-то привычнее в снежки играть, кому-то в горячем песке возиться. У одних кожа белая, у других черная, у третьих желтая. А руки у всех одинаковые». Удивился я — не думал про это так никогда, а он сравнил людей с руками и всё на место поставил. Я и спорить расхотел. Парень-то, видно сразу, ученый, а говорит просто, понятно, без иноземщины да иных излишеств. И честно говорит, от души. Таких собеседников лучше слушать: задал вопрос да и вникай, о чем он говорит. Вот я и скажи: ну, положим, одинаковые люди на земле. А Америке все один больше других надо — то воюют против кого, то запреты-санкции вводят. Иным продохнуть от них нельзя. Не по-людски живут, а все одно лучше других. Как так получается? Попутчик мой отвечает: «Сами американцы точно такие же, как всюду. Тут от руководителя много зависит. Ведь у людей на уме всякое — один головой думать любит, другому проще руками что-то делать. Один хитрый, другой властный, третий простой да радушный. Властные люди всегда идут руководить, и на службу себе берут хитрых да умных. Простые люди охотно им доверяются, ведь простому человеку много не надо. К тому же люди привычкам своим верны, опыту других людей, у которых что-то хорошо получилось. Когда-то Америка была молодым государством — по сути, оно и сейчас такое. Но выросло, окрепло. Во́йны большие мимо них прошли: и первая, и вторая мировые. На их континенте таких войн никогда не было. А они на войнах этих много денег сделали, разбогатели. Вот и теперь стараются, чтоб и впредь так было: чтобы люди воевали далеко от их территорий. Как привыкли, так и делают дальше. Напрямую в драку не ввязываются, стараются, чтобы за них воевали другие». Я говорю: так не справедливо это! А он: «Справедливость — удел людей. Это выбор человека. Один честно живет, другой не хочет, мало ему. В мире справедливости мало». Я заволновался: как же жить тогда? Он смеется, а у самого глаза грустные, много видавшие: «Как раньше жил, так и живи. Сам будь справедливым. Это всё, что ты можешь сделать». А как же бог, царствие небесное? — я спрашиваю. «На бога надейся, а сам не плошай, — отвечает. — Сегодняшним днем живи, не думай про царствие небесное. Никто оттуда не вернулся, спросить нам про то не у кого. Если тебе легче жить, думая про царствие небесное — думай и верь. Хуже от этого не будет». Так ведь — я отвечаю в сердцах — коли этого нет, уже хуже! Что же, обманывали нас святые отцы? «Человек обманываться рад, — отвечает мой попутчик. — Сами обманывались, выходит, и вас обманывали. Не со зла, так уж вышло». Осерчал я, даже скорость сбавил, от греха. Такое зло, говорю, похуже иного. А экстрасенсы эти? Свет в конце тоннеля? Тоже ложь? Те, кто помер, а потом его врачи вытащили — говорят же они после, что там райские кущи, что хорошо там, как дома. Не врут ведь?! «Не врут, — отвечает. — Тебе вот сон, скажем, приснился. Ты его мне рассказал. Соврал? Нет. Правду рассказал? Да. А правда ли есть сам сон? Тут и есть закавыка. Но человек уж так устроен: если ему что-то непонятно, если он сталкивается с неизвестным, то непременно старается эту неизвестность как-то объяснить, то есть обезопасить для себя. Если бы человеческий мозг так не умел, вымер бы давным-давно человек. Вот и снятся ему ангелы небесные, здравствующие покойники, которых он знал, свет в конце тоннеля». Плохо мне стало после этих его слов. Я в бога-то особо никогда не верил, а все равно обидно как-то. Попутчик мой хорошо это понял, да и говорит: «Не обижайся, отец. Запомни только: я ведь тоже
человек и могу ошибаться. И мне эта горькая кривда могла привидеться». Сказал он так и весело рассмеялся. И даже какой-то анекдот рассказал — рассмешил меня. Я потом этот анекдот вспомнить пытался, да все впустую. А тогда полегчало мне.

Михалыч помолчал, глядя на первые звезды, отставил пустую бутылку на землю, вздохнул. Стал рассказывать дальше.

— Мне ведь уже 58 годков. Пора бы уже задуматься о вечном, как говорится. Потолковали мы тогда с моим попутчиком о каких-то пустяках, а потом я и говорю: когда же Россия поднимется, когда считаться с нами будут? А он и отвечает: «А Россия и не опускалась никогда. И всегда с ней считались и прислушивались к ее мнению. Иначе не говорили бы мы с тобой сейчас да еще на русском языке. И вся эта русскость жива и никуда не делась. Прислушайся к своему сердцу, оно тебе подскажет. Много еще в России не сделано, так и страна большая. Не большая даже: огромная страна. Потому быстро да еще навсегда ничего здесь наладить в лучшую сторону не получается. Тут поправишь — там порвется. Надо сызнова начинать. А то, отчего русский человек малопонятен иностранцам, не такая уж загадка. Россия аккурат между Европой и Азией расположена. Для европейцев мы — азиатские варвары, для азиатов — дикие люди западной цивилизации. Но русские сами по себе. И не только русские. Русский живет бок о бок с множеством народов, населяющих Россию. И народы эти всегда жили и живут так, как считают нужным. Никто в их уклад да веру не вмешивается. Никто не запрещает жить по устоям их предков и говорить на родном языке. В Америке, Европе и Азии это не принято. Они говорят о правах человека, а на деле нарушают их повсеместно. Русские не сжигали своих женщин на кострах за ведовство и потому самые красивые женщины — славянки. Русские всегда были чистоплотны — на неделе всегда был банный день, а в Европе регулярно мыться начали только в конце восемнадцатого века. Русские всегда ели простую, но здоровую пищу, а жарить в масле придумали в Европе. А еще русские не сдаются. Умрут, но не сдадутся. И своих в беде не бросают. Вот и недолюбливают русских иностранцы. И боятся их». И после этих его слов мне вовсе хорошо стало.

Михалыч опять помолчал. Я осторожно на него покосился, будто боясь спугнуть эту откровенность: он смотрел на небо и в его глазах влажно и торжественно отражался уличный фонарь.

— А вдруг это Он был? Ну, попутчик мой? — вдруг спросил Михалыч, смущаясь как ребенок.

Источники:

Https://pikabu. ru/story/ryibak_9986226